Три женщины жили вместе. Спали на одной кровати, целовались, позволяли случиться бардаку в квартире и жизни. Они верили в себя и не верили, но точно любили.

Хотелось простого — держаться за руки во время прогулок и не быть названными сёстрами или мамами, не привлекать мужских взглядов — осуждающих и заинтересованных. Не искать себе обозначений, потому что никто не спрашивает, как называется то, что они делают.

— Я встречалась сразу с несколькими. Как бы там ни было, а классно целоваться можно только вдвоём! — прокричала юная девушка, ведя за руку подругу.

— Эти бесячие подростки, — промедитировала Ольга. Солнце было на её стороне скамейки.

— Да, но она права, — Лена засмеялась в Сашино плечо, но солнце Ольги грело её сильнее.

Трое жили в просторной сталинке в центре, на пересечении нескольких веток расплывшегося, как паутина, метро. Саша младше почти на пятнадцать лет, но читала нерассказанные ей истории в их родинках и морщинках. Как дорожную карту, без которой она бы заблудилась.

Она работала в кофейне выше среднего, той, что у больших башен, — два через два разносила заказы гостям и улыбалась всем, кроме одной гостьи, Лены, которая, как назло, каждый день приходила обедать.

Стойка ресепшена закрывала Сашу, как штурвал корабля, уверенного в своём курсе. Но шаг в сторону — и поднимался опасный ветер, который кидал её из стороны в сторону.

Идеально выглаженная блузка и строгая юбка чуть ниже колен одалживали ей серьёзности. Тогда как островок под воротником никогда не был выглажен, а колготки штопались на пальцах чёрными толстыми нитками.

Она работает где-то здесь — думала Саша, когда Лена оставляла ей небольшой отдых по выходным. Позже она приходила каждый день. И гадания о её жизни прекратились.

Время: почти час дня. Официанты торопятся на кухню, чтобы успеть занять очередь на обед. Саша опоздала — коллеги уже расселись за столы и уткнулись в телефоны. Сегодня на ланч рубленые котлеты с макаронами и салатом, который почему-то зовётся «осенним». Саша всегда немного голодна и обезвожена, может, поэтому опасный ветер снова сбивает её с ног при виде Лены.

У двери гостья чуть замешкалась, но обернула всё так, что дверь осталась ей должна. Снова притворилась, что даёт себе выбор: взгляд прошёлся по залу, а ноги — к своему столику.

Когда-нибудь её место будет занято, и она больше не вернётся.

Эта женщина сегодня особенно устала. Её шея расслабилась на спинке дивана — без мышц и костей. Надо дать ей пару минут, прежде чем она поймёт, что хочет то же, что и вчера.

Саша не спрашивала: «Вам как обычно?», чтобы не оскорблять её буднями и не посягать на знакомство. Гостья — кто-то из «больших», но любые знания о ней могли сделать девушку немножко влюблённой.

Сашины шаги гладили каменные плиты зала, но рядом с угловым столиком затихал звук её каблука, как и стук стрелок на наручных часах: это время не шло в счёт её жизни — оно воровалось у гостьи.

— У вас сегодня свободнее, чем обычно, — заговорили тёмные очки.
Девушка улыбалась и ждала, когда гостья сделает заказ. Это её первая улыбка за день.

— Тыквенный суп. Горячий американо без сахара.

Она кивнула и поспешила на кухню длинным путём, чтобы не дать гостье себя разглядывать. Но Лена уже наблюдала, как она витиевато проходит между столиками, будто ей положили лист между ног. Было непонятно, действительно ли её интересует эта девушка или глаза следуют за чем-то, что влечёт само по себе.

Сколько ей? От силы двадцать. Девчонка, совсем ещё девчонка.

Саша думала о лете под звуки закипающего супа. Скоро станет больше солнца, можно будет ходить на работу в кроссовках, с прилавков уберут мандарины, от которых она чихает, и, наконец, купит билет к маме. Одним днём уволится и забудет об этом муравейнике на целый месяц. А потом всё решится само собой. Её «потом» уже дрожало под тяжестью ожиданий.

Мечты о лете растворились в холоде знакомого взгляда. На его фоне суп обжигал руки даже через поднос. Пока она мучилась с тарелкой, Лена разглядывала мятую за воротником блузку и заметила, что аккуратно сложенная в переднем кармане салфетка была сообщницей в прикрытии прожжённой дырки. Тут же Саша пообещала себе купить новую и каждый день ходить на работу опрятной.

Интересно, какая у неё жизнь?

— Приятного аппетита.
Что-то новое проскользнуло в их улыбках.

Да, у неё есть жизнь за пределами кафе.

Красивая. Какая красивая.

Кофе сделают за баром. Осталось немного, и можно уйти. На один день меньше страданий. И скоро лето, билет к маме.

Официантка вернулась на ресепшн. Ещё часа два она не захочет есть — эта женщина внушала телу трепет. Сначала она не замечала его, а когда заметила — уже привыкла. Это немного приятно, но невыносимо.

Гостья подняла руку вверх: один палец выпрямлен, второй слегка согнут — буква «Б» на языке неслышащих. Этот жест — специально для нее, думала девушка: нужно нести счёт.

Оплата картой, чаевые всегда наличными, двадцать процентов от суммы и небольшой стыд за что-то личное. Она не принесла два супа, не обсчиталась (точно?), но не могла отделаться от чувства: что-то было лишним.

— До завтра. — Гостья снова погрузилась в свою тишину.

— До встречи.

Гостья взяла паузу, чтобы подумать. Саша давила себе пальцы в наказание за то, что сказала «До встречи» вместо «До свидания».

— Знаешь... — Лена остановилась спиной и замолчала. Решалось что-то важное.

— Ты не хотела бы сменить работу?

— А что?..

— У меня свой стартап, набираем сотрудников. Хочешь?

— Ну…

— Подумай. Ты молоденькая, тебе нужно куда-то стремиться. Позвони, если надумаешь.

— Куда?

— Что, куда?

— Ну, звонить куда.

Лена смутилась, порылась в сумке за визиткой, но вдруг сказала записывать и продиктовала личный номер.

***

Вскоре Сашина соседка по квартире стала видеть её реже. Если бы не тревога за возможный потоп в оставленной без присмотра комнате, она бы не появлялась совсем. Лето готовилось к сухой осени — по-другому не объяснишь постоянные дожди.

Чего она стыдилась больше: называть Лену своей девушкой или делать вид, что это её не коробит? После такой смелости она давала себе пару секунд тишины, ожидая услышать возражения. Но Лена молчала, одёргивая лишь её поцелуи, чтобы эта дерзость не наделала им бед.

Стажировка не подошла, а из кафе она уволилась. Лена постепенно усыпляла её желание работать. Это легко, если не знаешь, чего хочешь. Учёба её привлекала, но ни курсы, ни хобби не могли оторвать её от ощущения, что она взрослеет в чём-то большем. 

Были ли так важны академические знания, если собственное будущее оставалось слепым пятном, скрытым от неё для высшей цели?

Она обязательно разберётся. Потом. Мандарины уже исчезли с прилавков, а кроссовки одинаково красиво смотрелись и с платьями, и с джинсами.

Вместе с новыми запахами в квартиру Лены пришла жизнь, которая теперь, правда, называлась «нашей», а чаще — «домом». И ощущалось как дом, и жилось как дома — спокойно и легко. Даже счастливо, хотя это слово они не произносили и не могли представить, что живут иначе.

***

За свои тридцать семь Лена была со многими. Помнила себя в любви, помнила имена. А лица — лица становились тем, кого она любила теперь. Сашей.

Её гордость ранилась Сашиным умением вызывать в ней то, что обычно оставалось недосказанным: последнюю фразу перед сном, интимную, но простую; движение перед выходом, не вместившееся в прощальный поцелуй. Девушка принимала в себя всё, что для остальных было слишком, и только хорошела от этого.

Признаться в этом Лена не решалась, чтобы Саша не стала переделывать себя под кого-то.

Эта девушка всегда оставалась с собой в лёгких прикосновениях. Когда работала, просыпалась ночью. Она целовала себя в плечо, вспоминая о чём-то, что оставило в ней неприятные воспоминания. Это делало её почти по-детски трогательной и по-взрослому сильной. Лёгкие поглаживания превращали её тело в хрусталь, готовый разбиться от малейшей грубости.

С ней всегда немного не по себе в толпе, где невозможно услышать, как лопается стекло. Насилие не могло приблизиться к ней. Разве только то, которое она уже носила в себе.

Её дикость притягивала руки к собственному телу, словно это немая сцена из старого фильма. У незнакомцев это вызывало смущение, у Лены — желание оказаться под этими руками. И, оказываясь под ними, она нередко размышляла, уйдёт ли Сашина трогательность, когда та станет старше. И если да, продолжит ли она её любить.

В силу юности ей и не приходилось переделывать себя под кого-то — она с лёгкостью ложилась в любую форму, которую ей подставляли, ещё не зная цены таких изменений.

За рулём, в магазине, когда улетают мысли, Лена не понимала, почему Саша всегда рядом. Курьер привёз её вещи — привёз насовсем. Она уже не коллега и не официантка из кафе. Она — Санечка.

Ей: «Мне тебя не хватает. Когда ты приедешь в офис?»

Другим: «Да, у меня кто-то есть. Я вас потом познакомлю».

Лена убирала её волосы за ухо, чтобы вспомнить в юном лице то, что стерло все предыдущие. Оно всегда было там — на дне зрачков, куда сама Саша ещё даже не опускалась.

***

Мегаполис поглощал соседние города, превращая их в станции метро, где запах газет смешивался с тёплой пылью. Чтобы покинуть город, нужно ехать всё дальше — это виделось Саше проблемой уровня глобального потепления.

Она доверяла себе в желании сбежать одним днём в город, которому никогда не дала бы подобного названия. Может, во времена войн и революций миру как раз не хватало такой Саши — девушки, которая не боится придумывать красивые имена.

Табло кричало, что уезжать не стоит, ничего лучше она не найдёт. Но девушка всё равно уезжала. Любое направление, которое она выберет, приведёт домой — это была её любимая часть.

И то, что она привозила из своих поездок: жизнь очень проста, но для кого-то почти невыносима. Себе она могла позволить быть счастливой.

Обратно электричка ехала медленнее, назло её страхам, что город не пустит обратно. От неё было скрыто, что город никогда не позволит ей уйти, и в будущем она будет расти быстрее, чем он.

Таксисты уже готовы включить счётчик. Повышенный тариф — посадка у вокзала.

***

Между тем, что создавала Саша, и массивными плитами, которые двигала Лена, большая разница. Девушка не хотела становиться гендиректором, но свой горшок с едва проклюнувшимся ростком уже поставила рядом с ветвистым деревом Лены, в тени которого можно укрыться.

Она мастерски сражалась в собственных битвах. Лена стояла рядом и вступала в бой только тогда, когда вызов становился неизбежным. На её полке — всего три награды, на Сашиной — уже десять, и интерес только разрастался.

Когда наград стало не хватать, к ней вернулся интерес к учёбе. Её имя попадало в списки учеников на курсах по «нейрографике», «сторителлингу» — чему угодно на -инг и -ка, лишь бы звучало.

Чтобы, когда Лена спросит: «А что это такое?», Саша бы ответила: «Ну, это же…» и погрузилась бы в огромный рассказ, в ходе которого Лена поймает себя на том, что любуется, как красиво эта девушка говорит про ничтожные вещи и оставляет самые важные вопросы в своей жизни незамеченными.

У Саши получалось всё. Поэтому её дипломы и сертификаты так и не превращались в резюме.

Но в чём-то она была не так хороша — долгое время она не могла влюбиться. Типаж и возраст роли не играли: ей не нравилось царапаться о щетину во время поцелуя, а запах мужских одеколонов напоминал моющее средство. Она выскакивала из объятий, как из пиджака на размер больше, но с шипами внутри. Ей не сиделось у них ни на коленях, ни на шеях — иногда она ловила себя на желании ударить. Просто так.

Только один понял, что она его не любит. Это её освободило. Она перестала ходить на свидания, но потери не ощутила. Наоборот, в жизнь вернулось вдохновение, как после долгой зимы.

Однажды она услышала, как кто-то из коллег хвастался женщиной. Так, как могут только мужчины — лесорубы колют бревна толстыми кусками. Саша осудила их, защищая незнакомую женщину — и ей стало не так стыдно подслушивать. Пара шагов вперёд — сколько это продолжалось и чем закончилось, не интересовало — влекла сама женщина, к которой почему-то чувствовалась сопричастность. Как к родному, сестринскому, чему хочется покориться.

Образ женщины впечатался в неё, как давно знакомый. Она перестала замечать мужчин, а они — её. В худощавых парней в метро она больше не влюблялась, а женщин ещё боялась.

***

Лена уже была постоянной гостьей кафе, куда пришла работать Саша. Это была не первая подобная работа — она была готова к тому, что кто-то из постоянных клиентов попробует сблизиться с ней. Пару раз она получит приглашение на свидание. Даже в дорогих ресторанах бывают жадины, она ломала их вежливостью, слегка за гранью.

В ней тоже вот-вот что-то готовилось сломаться.

Красота Лены жила в лице, но первым Саша заметила силуэт: длинные тёмные волосы в тугом хвосте, раскрытая осанка и свободные плечи несли в себе гордость за то, что Саша боялась произносить вслух.

Лена не хотела ничего бросающегося в глаза в свой обеденный час. Яркие цвета приглушала очками. Сюда она сбегала от коллег и подчинённых. Напряжение с глаз и челюсти спадало, стоило ей сесть за свой столик, бросив в пол привычное приветствие официанту.

Но сегодня к её столу подошёл другой запах — смесь полевых цветов и молока с каплей остроты. Лена поздоровалась с бейджиком с именем Александра, и только потом подняла глаза, не на Сашу — куда-то сбоку. Откуда в помещении появилось это облако странного аромата духов, которые уже раздражали?

Куда-то улетучился её покой. Но ходить обедать в это кафе она не перестала.

***

Они раскладывали жизнь на маленькие ритуалы, в которых жила любовь, ревность и страх потери. Утром Саша сползала под мышку Лене и грелась об горячее тело; во время чистки зубов они соприкасались кончиками щёток, привлекая удачу в новый день; писали друг другу записки: «открыть после обеда», «открыть, когда соскучишься по мне» — Саша украшала их блёстками и духами. Спустя несколько лет записки всё ещё пахли ею. Лена хранила их, нюхала, но не перечитывала.

— У тебя под глазами новые морщинки. Ты стала старше.

— Счастливее.

Санечка из тех девушек, в которых легко влюбляешься, — объясняла себе Лена. Но никто, кроме Лены, в неё ещё так не влюблялся. Сашины черты — прямой греческий нос, кончик которого всегда лез в её дела, ленивая походка, будто кто-то подкидывает подушки под её ноги, и плавный переход волос из русого в светло-каштановый — всё это казалось ей закономерным, чтобы влюбиться.

Лена — женщина, которая умеет любить сильных, но теперь ей хотелось защищать.

Девушка не подозревала, что в ней есть что-то подобное, пока Лена не увидела и не назвала это. Теперь Саша до конца жизни будет видеть в зеркале свой прямой нос, русые волосы, которые считала тёмными, и походку, оскорбительно названную ленивой. И спустя много лет будет перекрашиваться, учиться иначе ходить и смеяться.

***

Месяц, полгода, год. Они праздновали даже маленькие годовщины, чтобы не забывать о разнице между динамичным миром и их домом.

Иногда Саше казалось, что Лена лишь ненадолго ныряет к ней, а затем убегает, оставляя её одну барахтаться в лягушатнике.

Но девушка не умела скучать — её вызовы и победы переместились на кухню. Тост из бананового хлеба, обжаренный в топлёном масле и смазанный безлактозным сыром, роллы из безуглеводного риса и многое другое, что выглядело как забота, но иногда провоцировало несварение. Через еду она становилась частью Лены, той, что создана из радости и неспешных утренних завтраков.

— Ну, расскажи о ней, — Саша набросилась на Лену после первого бокала, готовая слушать про её прошлую любовь. Она всегда использовала алкоголь как способ подобраться к ней — женщине без прошлого.

— Ты просто говоришь так, а на самом деле знать не хочешь.

— Нет, правда хочу. Сколько вы были вместе?

— Ну, мы начали встречаться сразу после развода и разошлись в две тысячи… Пять лет где-то.
— Где-то?

— Мы не праздновали годовщины.

— То есть, не как со мной?

— Не как с тобой, — ответила она Сашиной особенности никогда не упускать возможность подобраться к её чувствам как можно ближе.

— И ты любила её?

— Саш, не надо, пожалуйста…

Саша строго посмотрела на неё.

— Любила.

— Это была твоя первая женщина?

— Нет, и не вторая. Первая была ещё в школе, в десятом классе. Мы провстречались два года, а потом она сказала: «Приходи на мою свадьбу в эту субботу. И да, нам нужно всё это закончить».

Саша пыталась представить, как это, но не могла.

— Да, так и было, — Лена ностальгически улыбнулась. — Странно, что когда-то я из-за этого плакала. Она, кстати, до сих пор замужем, так что, может, она была права.

— И потом ты сама вышла замуж?

— Не сразу, но да.

Саша не задала вопроса. Её выражение лица уже требовало объяснений.

— Тогда всё было не так, как сейчас. Никакого тебе «Дня видимости», гендеров и прочего. Мы брали всё, что могли, перед тем как стать нормальными. Нетрадиционных из моего окружения остались единицы, остальные вышли замуж. Некоторые даже счастливо.

— А ты почему не счастливо?

Лена ответила сразу, она уже когда-то рассказывала это:

— Когда живёшь с нелюбимым, становишься хуже. Но нужно было попробовать.

— Но десять лет… Десять лет потерять на нелюбимого человека!

— Десять лет — ещё не так страшно. Главное, что ты умнее. И ваше поколение гораздо свободнее.

Саша положила голову на скрещенные ноги Лены, и та запустила пальцы в её волосы.

— А потом что было? Вы хотели завести детей?

— Ой, Саня, не надо, — Лена потянулась к вину и сделала несколько глотков. — Только ты никогда не иди против себя.

Конец ознакомительного фрагмента. Если эта история откликнулась вам —

вы можете продолжить чтение романа

«Две и одна»: